Книги на английском с переводом

Knowing that Mrs. Mallard was afflicted with a heart trouble, great care was taken to break to her as gently as possible the news of her husband's death.

Зная, что у миссис Маллард больное сердце, ей как можно бережнее сообщили о смерти мужа.

It was her sister Josephine who told her, in broken sentences; veiled hints that revealed in half concealing. Her husband's friend Richards was there, too, near her. It was he who had been in the newspaper office when intelligence of the railroad disaster was received, with Brently Mallard's name leading the list of "killed." He had only taken the time to assure himself of its truth by a second telegram, and had hastened to forestall any less careful, less tender friend in bearing the sad message.

Сказала ей сестра, Жозефина, — обрывками фраз, намёками, которые, наполовину скрывая, всё открывали. Рядом был и друг её мужа, Ричардс. Это он оказался в редакции газеты, когда пришло известие о крушении поезда и имя Брентли Малларда стояло первым в списке погибших. Он задержался ровно настолько, чтобы убедиться во второй телеграмме, что это правда, и поспешил, чтобы печальную весть не принёс кто-нибудь менее осторожный и менее чуткий.

She did not hear the story as many women have heard the same, with a paralyzed inability to accept its significance. She wept at once, with sudden, wild abandonment, in her sister's arms. When the storm of grief had spent itself she went away to her room alone. She would have no one follow her.

Она приняла эту весть не так, как принимали её многие женщины, — оцепенев и не в силах осознать, что случилось. Она сразу разрыдалась, внезапно и безудержно, на руках у сестры. Когда буря горя утихла, она ушла к себе одна. Идти за собой она никому не позволила.

There stood, facing the open window, a comfortable, roomy armchair. Into this she sank, pressed down by a physical exhaustion that haunted her body and seemed to reach into her soul.

Напротив открытого окна стояло удобное, просторное кресло. Она опустилась в него, придавленная усталостью, которая не отпускала тело и, казалось, добиралась до самой души.

She could see in the open square before her house the tops of trees that were all aquiver with the new spring life. The delicious breath of rain was in the air. In the street below a peddler was crying his wares. The notes of a distant song which some one was singing reached her faintly, and countless sparrows were twittering in the eaves.

На площади перед домом ей были видны верхушки деревьев, трепетавших от новой весенней жизни. В воздухе стоял сладкий запах дождя. Внизу на улице разносчик выкрикивал свой товар. До неё едва долетали звуки далёкой песни, и под карнизами чирикали бесчисленные воробьи.

There were patches of blue sky showing here and there through the clouds that had met and piled one above the other in the west facing her window.

Тут и там сквозь облака, что сошлись и громоздились одно на другое на западе, прямо напротив её окна, проглядывали клочки голубого неба.

She sat with her head thrown back upon the cushion of the chair, quite motionless, except when a sob came up into her throat and shook her, as a child who has cried itself to sleep continues to sob in its dreams.

Она сидела, откинув голову на подушку кресла, совсем неподвижно — лишь изредка к горлу подступало рыдание и сотрясало её, как ребёнка, который заснул в слезах и всхлипывает во сне.

She was young, with a fair, calm face, whose lines bespoke repression and even a certain strength. But now there was a dull stare in her eyes, whose gaze was fixed away off yonder on one of those patches of blue sky. It was not a glance of reflection, but rather indicated a suspension of intelligent thought.

Она была молода, со светлым спокойным лицом, черты которого говорили о сдержанности и даже о какой-то силе. Но сейчас в её глазах застыл тусклый взгляд, устремлённый куда-то далеко, на один из клочков голубого неба. Это был не задумчивый взгляд — скорее, мысль в нём остановилась.

There was something coming to her and she was waiting for it, fearfully. What was it? She did not know; it was too subtle and elusive to name. But she felt it, creeping out of the sky, reaching toward her through the sounds, the scents, the color that filled the air.

К ней что-то приближалось, и она ждала этого со страхом. Что это было? Она не знала: оно было слишком тонким и ускользающим, чтобы его назвать. Но она чувствовала, как оно выползает из неба и тянется к ней сквозь звуки, запахи и цвет, которыми был полон воздух.

Now her bosom rose and fell tumultuously. She was beginning to recognize this thing that was approaching to possess her, and she was striving to beat it back with her will—as powerless as her two white slender hands would have been.

Теперь её грудь бурно вздымалась. Она начинала узнавать то, что подступало, чтобы завладеть ею, и пыталась отбиться от этого усилием воли — так же бессильно, как отбивалась бы двумя своими белыми тонкими руками.

When she abandoned herself a little whispered word escaped her slightly parted lips. She said it over and over under her breath: "free, free, free!" The vacant stare and the look of terror that had followed it went from her eyes. They stayed keen and bright. Her pulses beat fast, and the coursing blood warmed and relaxed every inch of her body.

Когда она сдалась, с её чуть приоткрытых губ сорвалось короткое слово, сказанное шёпотом. Она повторяла его снова и снова, едва слышно: «Свободна, свободна, свободна!» Пустой взгляд и ужас, пришедший за ним, ушли из её глаз. Они стали ясными и живыми. Пульс бился часто, и бегущая кровь согревала и расслабляла каждую клеточку её тела.

She did not stop to ask if it were or were not a monstrous joy that held her. A clear and exalted perception enabled her to dismiss the suggestion as trivial.

Она не стала спрашивать себя, не чудовищна ли радость, которая её охватила. Ясное и возвышенное понимание позволило отбросить эту мысль как пустую.

She knew that she would weep again when she saw the kind, tender hands folded in death; the face that had never looked save with love upon her, fixed and gray and dead. But she saw beyond that bitter moment a long procession of years to come that would belong to her absolutely. And she opened and spread her arms out to them in welcome.

Она знала, что снова заплачет, когда увидит добрые, нежные руки, сложенные после смерти, и лицо, которое никогда не смотрело на неё иначе как с любовью, — застывшее, серое, мёртвое. Но за этой горькой минутой она видела долгую вереницу будущих лет, которые будут принадлежать только ей. И она раскрыла им навстречу руки.

There would be no one to live for during those coming years; she would live for herself. There would be no powerful will bending hers in that blind persistence with which men and women believe they have a right to impose a private will upon a fellow-creature. A kind intention or a cruel intention made the act seem no less a crime as she looked upon it in that brief moment of illumination.

В эти годы ей не нужно будет жить ради кого-то: она будет жить для себя. Не будет сильной воли, которая гнёт её собственную с тем слепым упорством, с каким мужчины и женщины верят, что вправе навязывать свою волю другому человеку. Доброе намерение или жестокое — в этот короткий миг прозрения поступок не казался ей от этого меньшим преступлением.

And yet she had loved him—sometimes. Often she had not. What did it matter! What could love, the unsolved mystery, count for in face of this possession of self-assertion which she suddenly recognized as the strongest impulse of her being!

И всё же она его любила — иногда. Часто — нет. Какое это имело значение! Что значила любовь, эта неразгаданная тайна, рядом с обретённым правом быть собой, в котором она вдруг узнала сильнейшее стремление всего своего существа!

"Free! Body and soul free!" she kept whispering.

«Свободна! Телом и душой свободна!» — всё шептала она.

Josephine was kneeling before the closed door with her lips to the keyhole, imploring for admission. "Louise, open the door! I beg; open the door—you will make yourself ill. What are you doing, Louise? For heaven's sake open the door."

Жозефина стояла на коленях у закрытой двери, приникнув губами к замочной скважине, и умоляла её впустить. «Луиза, открой дверь! Прошу тебя, открой — ты себя доведёшь до болезни. Что ты там делаешь, Луиза? Ради всего святого, открой дверь».

"Go away. I am not making myself ill." No; she was drinking in a very elixir of life through that open window.

«Уходи. Я себя ни до чего не довожу». Нет — через это открытое окно она пила самый настоящий эликсир жизни.

Her fancy was running riot along those days ahead of her. Spring days, and summer days, and all sorts of days that would be her own. She breathed a quick prayer that life might be long. It was only yesterday she had thought with a shudder that life might be long.

Её воображение безудержно неслось по дням, что ждали впереди. Весенним дням, и летним, и всяким другим, которые будут её собственными. Она торопливо помолилась, чтобы жизнь была долгой. А ведь только вчера она с содроганием думала о том, что жизнь может оказаться долгой.

She arose at length and opened the door to her sister's importunities. There was a feverish triumph in her eyes, and she carried herself unwittingly like a goddess of Victory. She clasped her sister's waist, and together they descended the stairs. Richards stood waiting for them at the bottom.

Наконец она поднялась и открыла дверь на неотступные просьбы сестры. В её глазах горело лихорадочное торжество, и держалась она, сама того не замечая, как богиня Победы. Она обняла сестру за талию, и вместе они спустились по лестнице. Внизу их ждал Ричардс.

Some one was opening the front door with a latchkey. It was Brently Mallard who entered, a little travel-stained, composedly carrying his grip-sack and umbrella. He had been far from the scene of the accident, and did not even know there had been one. He stood amazed at Josephine's piercing cry; at Richards' quick motion to screen him from the view of his wife.

Кто-то открывал ключом входную дверь. Вошёл Брентли Маллард — немного запылённый с дороги, спокойно неся дорожную сумку и зонт. Он был далеко от места крушения и даже не знал, что оно случилось. Он застыл в изумлении от пронзительного крика Жозефины и от того, как быстро Ричардс шагнул вперёд, чтобы заслонить его от жены.

But Richards was too late.

Но Ричардс не успел.

When the doctors came they said she had died of heart disease—of the joy that kills.

Пришедшие врачи сказали, что она умерла от болезни сердца — от радости, которая убивает.